Леонид Мартынов. Стихотворения и поэмы Леонид Мартынов

У нас вы можете скачать книгу Леонид Мартынов. Стихотворения и поэмы Леонид Мартынов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И за вход в мирок, Наполненный прохладою и ленью. Она дешевле дыни Здесь в городе,— торговец мне шептал — Но понимаешь: На почерневшем заборе Клочья намокших афиш. На зиму не похоже, И до весны — месяца. Сырость плывет, тревожа Легкие и сердца. Вот и твое крылечко: В комнате черная печка Дышит поддельной жарой. Душно, как в яме. Ночью простыми мужьями Делаются мужи. Но волнуюсь не за души, А лишь за неповинные тела — Ведь это все же не свиные туши! Тело не за свой позор Заплатит кровью чистой и горячей.

Плутует разум — хитрый резонер, Вступая в сделки с честью и удачей. Но коли так, за что же, о, за что ж,— Ответьте, объясните мне причину!

Я смерти не особенно боюсь, Она не раз в глаза мои глядела, Но все же я испытываю грусть Не за себя, а именно за тело. С гордо поднятою головой. Ты меня, как встарь, воображаешь Дикарем в папахе меховой. Нега льда и снега, Много бога, вьюга, банный пар, Печь, телега, иго печенега, Реки млека, жар еловых чар. Вот и сон ты видишь нехороший, Будто я склоняюсь над тобой, Как над незабудкой переросшей, Над фиалкой тускло-голубой. Это ты осталась и поныне Той, которою была и встарь.

Видно, это ты уже пустыня, Та, в которой я уж не дикарь! В снежных сумерках, в ночь ледостава, Не утонешь? В городе том я знаю дом, Стоит в окно постучать — Выйдут меня встречать Знакомая одна. Я ее никогда не любил. Мы не друзья и не враги Я ее позабыл. Я скажу, хоть и кажется мне, Что нарушена переправа, Но хочу еще раз я проплыть по реке Тишине В снежных сумерках, в ночь ледостава. Но кого же согреют поленья, в печах догорая?

Я советую вспомнить о более теплых ночах. И река Тишина у метели в плену, И я на спутницу не взгляну, Я только скажу ей: Я гребу во тьме. Женщина сидит в корме, Кормовое весло у нее в руках. Но, конечно, не правит — я правлю сам! Тает снег у нее на щеках, Липнет к ее волосам.

Тебе известна ее ширина? Правый берег виден едва-едва,— Неясная цепь огней А мы поедем на острова. Ты знаешь — их два на ней. А как длинна река Тишина? Тебе известна ее длина? От полночных низин До полдневных высот Семь тысяч и восемьсот Километров — повсюду одна Глубочайшая Тишина! И замирают в сетях Безмолвные корчи рыб. Сходят с барж водоливы, Едут домой лоцмана.

Незримы и молчаливы Твои берега, Тишина. Все медленней серые чайки Метель отшибают крылом Что ты скажешь хозяйке? Ты молчи, не плачь. Ты не имеешь на это права В ночь, когда ветер восточный — трубач — Трубит долгий сигнал ледостава.

Вот мой ответ — Реки Тишины нет. Сам ты нарушил ее. Ту глубочайшую Тишину, У которой ты был в плену. И боевым мечом Ударил в землю и разрыхлил землю. Он хитер и стар, Мурза татарский с жидкими усами. Острием меча Он продолжает рыть еще упорней. И слышно, как, треща, Растений диких лопаются корни.

Земля, на меч налипшая, жирна: В ней кровь, в ней пепел от лесных пожаров. Достань-ка горсточку зерна,— Немолотое есть у кашеваров. Я много ль сеял на своем веку? Иван Кольцо подходит к Ермаку, Его помощник и большой приятель. Ивану заглянул Ермак в лицо, И шепчет он — тревогой полон голос: Глядят на атамана казаки И пленники — праправнуки Батыя. Летят из атамановой руки В сырую землю искры золотые. Мой корабль давно уже унесся В черноморский, в средиземный мрак.

Вырос я в России, а не вросся В чернозем, как многолетний злак. Только мы, пришельцы из России, Трепетные данники зимы, Берег бурь и города сырые Называли югом,— только мы. У караван-сараев Раздается лепет бубенцов. Мы пришли не слугами хозяев, Не приказчиками купцов. Там, где гриву рыжую пустыня В синем море моет, горяча, Нам друзья преподнесли в корзине Голову седого басмача.

На руинах северной имперьи По ночам туман еще встает, Но зарницы блещут, точно перья Пестрых птиц тропических широт. И недаром, мне, как гостю, рада, В шубу из сибирских соболей Куталась владычица Багдада,— И подарка не было милей!

Я понял, что ночное чаепитье Организовано не для меня. Что же было делать? Сел к столу без приглашенья. И вот я жду: Как ты вошла — не ангел и не дьявол, А теплое здоровое созданье, Такой же гость невольный, как и я.

Рожденному в домашнем затхлом мраке,- Ему, который высох, точно посох, Вовек не целовать такой жены1 Я это понял. Одного лишь только Не мог понять: Но тем не менье видел вас сегодня. Хотя сегодня я не видел вас! Вышел на веранду, Где яростно метались мотыльки. Те мотыльки толклись и кувыркались, Пыльцу сшибая с крылышек друг другу, И довели б до головокружения, Когда б я не глядел в твои глаза.

И тупо краску скреб. Затем его окликнули соседи. Надевши туфли, он пошел куда-то. Оставив полотнище на мольберте И ящик с красками не заперев. Заманчивым дыханием искусства Дохнули эти брошенные вещи, И я — хотя совсем не живописец — Вдруг ощутил стремленье рисовать. Тут маковое масло из бутыли Я вылил, и на нем растер я краски, И, размягчив в нем острый хвостик кисти, Я к творчеству бесстрашно приступил.

Но вместо тела Изобразил я полнокровный стебель, А вместо плеч нарисовал я листья. И лишь лицо оставил я похожим У этого бессильного подобья — Прекрасного, но пленного растенья, Ушедшего корнями в огород.

И хрен седой растет с тобою рядом, И хнычут репы, что земля на грядах Черна. И всех своим нехитрым ядом Перетравить мечтает белена. И огородница подходит, Морщинистыми, дряхлыми руками Схватила за прекрасное лицо Художник тут вбежал, Он крикнул: Вы ночевали на цветочных клумбах? Покинув дом, где творчество в запрете. Весь день метался я, ища квартиру, Но ни одна квартирная хозяйка Меня не допустила ночевать. Они, крестясь, захлопывали двери И плотно занавешивали окна Дрожащими руками.

Слишком страшен Был вид и взгляд мой Наступила ночь, И сумрачно постлал я одеяло Меж клумб под сенью городского сада. Но сон не брал. И вороны рычали с тополей. Рассвета не дождавшись, По улицам сырым, туманным, серым Я вышел за город. В глазах двоились Тропиночки, ведущие в поля. Пусть наши речи долетают В твое открытое окно, Но карты! Карты утверждают, Что здесь лежит морское дно.

Ну да, над нами триста футов Горько-соленой глубины. Он делал всё для нас с тобой, Он делал всё за нас с тобой, Над нашими плечами мчась.

Вознёсся В космос человек, Но это вовсе не побег Из повседневности земной. Вознёсся В космос человек, Секретом неба овладел, И возвратился человек И снова землю оглядел: Ещё недужен лик земли, Ещё витает горький прах Сынов земли, которых жгли Вчера на атомных кострах. А сколько на земле калек! Поставим этому предел, Поскольку, силою богат, Ворвался в космос человек, И возвратился он назад, И убедился человек, Что доброй воле Нет преград!

Купаючись в Неве, Её я переплыл. Был верить я готов: Бросают мне цветы Девицы с высоты Прославленных мостов. Пусть всадник на коне Увидит, кто плывёт! Их встретили тепло, Не зная, может быть, Что в голову пришло Неву мне переплыть. Но сколько ни живу, А помню я о том, Как переплыл Неву Году в двадцать шестом. Откажусь Помнить все негодное и злое - Сброшу с плеч воспоминаний груз И предам забвению былое. И от сердца отлегло, И, даря меня прохладной тенью, Надо мною пышно расцвело Всезабвенья мощное растенье.

Но о чем мне шелестит листва, Почему-то приходя в движенье И полубессвязные слова В цельные слагая предложенья? Либо листья начал теребить Ветерок, недремлющий всезнайка: Либо птичьи бьются там сердца, Вызывая листьев колебанье? Но перебираю без конца Я несчетные воспоминанья. Не забыл ли что-нибудь забыть?

Ведь такие случаи бывали! Воспоминаний не убить, Только бы они не убивали! Мне было двадцать лет, И однажды пришла фантазия Поступить на географический факультет. Я сказал ему прямо и сразу: Я не приму вас ни на географический факультет, Ни вообще в университет, Ибо не имею на то основания. Вы — поэт, и поэзия ваше призвание. А то, что вам мог бы дать географический факультет, Приобретайте путем самообразования!

Выдвинутые подбородки, Суковатые кулаки Это было в рабочей слободке Над гранитным бортом реки. И разговор короткий — Слова не говоря Где стоят горелые Мертвые дубы, Вылезают белые Старцы, как грибы. Это племя вятичей Обитало там, Где течет назад ручей По глухим местам. Это смотрят вятичи Из своих бугров И, на мир наш глядючи, Молвят: Вы автомашинычи, Газовая чадь, Или как вас иначе Звать и величать?

Вы кричите, воете, Жжете вы костры, Бестолково роете Старые бугры. С банками-жестянками Мечете вы сор, Чтоб из ям с поганками Вырос мухомор. Это правда истая, Ибо так и есть Здесь над быстрой Истрою, Где бугров не счесть.

Тут и там есть свой гном, но неведомый нам, И, зная их качественное ничтожество, Мы гномов не знаем по именам. В самом деле — Ссорили нас великаны? Исполины не ссорили нас? Лишь одни только гномы за нами гоняются вслед! И через зимние рамы Школьный доносится гам, К небу возносятся гаммы, Чтенье идет по слогам.

И на спортивных площадках Лед под покровом воды В трещинках, в опечатках, Будто цыплячьи следы. Знаете, что это значит? Это ведь он, наконец, Прямо над лужами скачет Градус тепла, как птенец.

Но радость Всем нам весна принесла. Помню Недвижные лифты В неотопляемых зданьях И бледноватые шрифты В огненно-пылких изданьях. Помню И эти газеты, Помню и эти плакаты, Помню и эти рассветы, Помню и эти закаты. Помню Китайскую стену И конструктивную сцену, Мутность прудов Патриарших, Мудрость товарищей старших. Помню Фанерные крылья И богатырские шлемы, Помню и фильмы, что были Немы и вовсе не немы.

Помню я Лестниц скрипучесть И электричества тленье. Помню я буйную участь Нашего поколенья. Застыл он У подножья зданья, На архитектора похож, Где, гикая и шарлатаня, Толклась ночная молодежь. Откуда эта юность вышла И к цели движется какой? И тут сказал мне еле слышно Старик, задев меня рукой: На крыльях мальчика от зноя Растаял воск. Только то, что говорю: Я лабиринт воздвиг на Крите Неблагодарному царю. Но чтоб меня не заманили В то лабиринт, что строил сам, Се6e и сыну сделав крылья, Я устремился к небесам!

Да вниз, конечно, Где люди по своим делам, Стремясь упорно и поспешно, Шагали по чужим телам. И ринулся я вслед за сыном. Взывал к земле, взывал к воде, Взывал к горам, взывал к долинам. И червь шипел в могильной яме, И птицы пели мне с ветвей: И даже через хлопья пены Неутихающих морей О том же пели мне сирены: И этот голос в вопль разросся, И темный собеседник мой Рванулся в небо и унесся Куда-то прямо по прямой. Ведь между двух соседних точек Прямая - самый краткий путь, Иначе слишком много кочек Необходимо обогнуть.

И как ни ярок был прожектор. Его я больше не видал: Исчез крылатый архитектор, Воздухоплаватель Дедал! И чванятся, пожалуй, лишь Тимуры: Мол, не у всех же внуки Улуг-беки! Ведь не крылатый кто-то, Черт возьми, а именно бескрылый По сравненью даже с дрозофилой, Трепетный носитель хромосом В небесах несется, невесом!

И увидел я Шевченко — Великого упрямца, хитреца, Сумевшего наперекор запретам Не уступить, не потерять лица, Художником остаться и поэтом, Хоть думали, что дух его смирят И памяти о нем мы не отыщем. И ближнего не опасался ближний: Беседуя, не выбирали слов, Сужденья становились все бесстрашней.

Был мил владелец рыбных промыслов, Еще милее — врач его домашний. И капитан, прекрасный человек, Открыв заветные свои портфели, Издания запретные извлек, И пассажиры пели, как Орфеи.

Читались хомяковские стихи, Вот эти: Мол, времена пришли теперь такие, Что в либеральный лагерь перешел И Бенедиктов даже. В оригинале Стихотворение звучит не столь Блистательно, как в переводе этом. Не стало Тормоза — ведь вот в чем соль! И Бенедиктов сделался поэтом. Вот что рука Шевченко в дневнике С великим восхищеньем отмечала.

Погода становилась холодна, Готовя Волгу к ледяным оковам. Пройдя Хвалынск, читали Щедрина. К жизни возвращен, Он радовался и всему дивился. Но, глупая, отвергла эту честь И страсть его отвергнула надменно. И все-таки он духом не поник: И многое еще Вместил дневник, И волновался я, его читая. Вот как надобно писать И мемуары и воспоминанья, Писать, чтоб душу грешную спасать, Писать, как возвращаясь из изгнанья!

Писать, чтоб сколько уз ни разорви И в чьем ни разуверься дарованье, А получилась повесть о любви, Очарованье, разочарованье! Писать как дикий, чтоб потом тетрадь Без оговорок ринуть всем в подарок И снова воскресать и умирать Таким, каким родился,— без помарок! И, препятствия возможные Осторожно обходя, Он петлял. Шаги тревожные Были ночью у дождя, Чтоб никто не помешал ему Вдруг по пыльному крыльцу Заплясать, подобно шалому Беззаботному юнцу.

Я не верю, Что игрой природы Был тяжеловесный этот лик, Древний камень, под который воды Не текли, настолько он велик. Может быть, Ваятель первобытный, Этот камень трогая резцом, Слил в единый облик монолитный Лик Природы со своим лицом.

А быть может, На лесные тропы Некий грек, придя издалека, Древней глыбе придал вид Европы И укравшего ее быка. Иль, Не зная Зевса никакого, Муж славянский, простодушно дик, Создал так: Словом, Глыбу я извлек из пыли И понес, взваливши на плечо, Чтобы эту прелесть не зарыли На тысячелетия еще. Или от меня ты требуешь одного стремленья в небо лишь, Будто бы на звездолете? Или надо успокоиться лишь на том, что в недрах кроется, О, душа моя во плоти? Гляди хоть с неба звездного на огни Баку и Грозного, На Тюмени и Надымы, на горенья и на дымы, И туманы на болоте, и осенних туч лохмотья, О, душа моя в полете!

Только так и разглядишь его — Все от низшего до высшего, О, душа моя в заботе! Стоит ведь только прислушаться - И явственно слышится: Ведь там же, Где рушится, Там же и что-нибудь строится. Но всюду, Где строится, Что-то в развалинах кроется.

Душа беспокоится, Ищет, В развалинах роется. Готовое К часу второго рождения Глядит это новое Детище древнего гения Глазами невинными, Будто творенье новатора, Когда над руинами Движется ковш экскаватора. И наяву — не где-нибудь, а в Буде — Я с Юлиушем встретился скитальцем, И через Русь указывал он пальцем На грань, которая обозначала Монгольского нашествия начало. И точно так же в Пеште с пьедестала, Как будто не из ржавого металла, А въявь пророкотал мне Анонимус Про ход времен, его необратимость.

И Вамбери я забывать не стану: Знакомец мой еще по Туркестану, Старательно искал он на Востоке В конечном счете общие истоки Потока, что в разливе евразийском Слил Секешфехервар с Ханты-Мансийском, Жар виноградный с пышностью собольей. И знаю я, над чем трудились Больяй И Лобачевский! Равны их дерзанья,— Тот в Темешваре, а другой в Казани С решимостью своей проникновенной Построили модель такой Вселенной, Какая и не мыслилась Евклиду.

А эти двое, столь угрюмы с виду, Но ближних возлюбившие всем сердцем,— Тот — Кошут, а другому имя Герцен,— Они мечтали о вселенском счастье И толковали даже и отчасти О том, о чем по телеграфным струнам Гремели позже Ленин с Бела Куном. Вот что о всех них думаю я вместе, И это все прикиньте вы и взвесьте, И дело тут не в страсти к переводам, И что Петефи был Петрович родом, А дело в том, что никаким преградам Не разлучить века идущих рядом Здесь, на земле, где рядом с райским садом Порядочно попахивает адом.

Да то же самое и молодежь Зачем все время на нее сердиться! Куда ни глянь, повсюду ты найдешь Живые, человеческие лица. Всегда найдется Некий круг людей, Связуемых порукой круговою В конечной степени за все живое, Каким бы ты наречьем ни владей. У них всегда автомобили, А я ленив. Поверхность гладкая намокла И холодит. И, может быть, Меня не старше И не бодрей, Не может он без секретарши, Секретарей, Но, может быть, иду я все же Пешком скорей, Я, может быть, его моложе, А не старей! Не распылиться в прах, Не превратить пыланья в тленье И чистый благородный страх За будущие поколенья.

Не вспыхни порох, Все сущее не разлетись! Георгиевские кресты Посеребрили зелень гимнастерок, И первые безмолвные хвосты У булочных возникли: Я был Еще ребенком. О войне Читал рассказы и стихотворенья, И было много непонятно мне, Как толки о четвертом измеренье,— Куда от мерзкой яви ускользнуть Мечтали многие из старших классов, Хотя и этот преграждался путь Толпой папах, околышей, лампасов.

Меня влекли надежда и тоска В тревожном взоре Александра Блока,— Еще не все я понимал глубоко, Но чуял: Все остальное — писанина!

Скажи им русским языком! Закрывались магазины, День кончался, остывая; Пахли туфлей из резины Тротуар и мостовая. В тридцатиэтажном зданье Коридоры торопились Опустеть без опозданья, А внизу дома лепились. Средь конструкций, и модерна, И ампира, и барокко Этот день, шагая мерно, Вдаль ушел уже далеко. Это он там, Он, который нами прожит, А для стран за горизонтом — Только будущий, быть может.

Он у нас не повторится, А у них еще качнется В час, когда на ветке птица Поутру едва очнется. Замечали - По городу ходит прохожий? Вы встречали - По городу ходит прохожий, Вероятно приезжий, на вас не похожий? То вблизи он появится, то в отдаленье, То в кафе, то в почтовом мелькнет отделенье. Опускает от гривенник в цель автомата, Крутит пальцем он шаткий кружок циферблата и всегда об одном затевает беседу: Тридцать три мне исполнилось года. Проинкал к вам в квартиры я с черного хода.

На потертых диванах я спал у знакомых, Приклонивши главу на семейных альбомах. Выходил по утрам я из комнаты ванной. Отдохните да, кстати, сыграйте на флейте. Имел я такую волшебную флейту. Разучил же на ней лишь одну я из песен: Я уеду туда, где горят изумруды, Где лежат под землей драгоценные руды, Где шары янтаря тяжелеют у моря! Собирайтесь со моною туда, в Лукоморье! Нигде не найдете вы края чудесней!

И являлись тогда, возбужденные песней, Люди. Я видел их много. Чередой появлялись они у порога. Помню - некий строитель допрашивал строго: Появлялся еще плановик, утверждая, Что не так велики уж ресурсы Луккрая, Чтобы петь о них песни, на флейте играя. И в крылатке влетел еще старец хохлатый, Непосредственно связанный с Книжной палатой: Извольте звать в Лукоморье? Лукоморье отыщете только в фольклоре! Охотно я брал тебя в руки. Дети, севши у ног моих, делали луки, Но, нахмурившись, их отбирали мамаши: Вот сначала своих воспитать вы сумейте, А потом в Лукоморье зовите на флейте!

Почему ж до сих пор я Не уехал с экспресом туда, в Лукоморье? Ведь давным бы давно уж добрался до гор я, Уж давно на широкий бы вышел простор я. Объясните знакомым, шепните соседу, Успокойте, утешьте, - я скоро уеду!

Я уеду, и гнев стариков прекратится, Зная мать на ребенка не станет сердиться, Смолкнут толки соседей, забулькает ванна, Распрямятся со звоном пружины дивана. Недаром я звал вас, недаром! Пробил час - по проспектам, садам и бульварам Все пошили вы за мною, пошли вы за мною, За моею спиною, за моею спиною. Даже старец крылатый, И бездельник в пижаме своей полосатой, И невинные дети, и женщина эта - Злая спорщица с нами, и клоп из дивана О, холодная ясность в чертоге рассвета, Мерный грохот валов - голоса океана.

Так случилось - Мы вместе! Ничуть не колдуя, В силу разных причин за собой вас веду я. Я веду вас по ясной широкой дороге. Реки, рощи, равнины, печаль побережий. В тумане алеют предгорья. Где-то там, за горами, волнуется море. Но где же оно, Лукоморье? Где оно, Лукоморье, твое Лукоморье? В реку Несколько монет Брошу, как при ледоходе.

Ледоходов больше нет, Но извечны половодья! И это значит — понимай, Что вслед за пасхой очень вскоре Придет весенний праздник Май. А эта девочка на рынке Торгует птичками. Блестят Очаровательные спинки Кустарно сделанных утят. Ведь вот судьба твоя, художник! Таков блаженный твой удел, Наивный основоположник Новейших форм старинных тел. Творим мы из чего-то что-то, А что творим мы из чего — Не ваша, умники, забота, И в том — искусства торжество!

А там, вдали,— Вчера пустынная, Земля целинная, былинная, Забытая и вновь открытая, Степными ливнями омытая, Нигде как будто не кончается Над ней Заря с зарей встречается. Вот этим месяц май и славится И соловьями славословится. Земля, великая красавица, Еще прекраснее становится! Впрочем, Тата мне говорила, Что она прекрасно знакома с Эйнштейном, Потому что встречалась в начале двадцатых В Ростове с ним на Дону, И знакомство было почти семейным, Ибо знала не столько его самого, а, скорее, его жену.

Я в ответ показал тех времён фотографию Этой супружеской пары, И воскликнула Тата при виде семейной четы: Что-то больно уж юны.

Тогда уже стары Были он и она. Кто-то путает — я или ты! И вскользь мне бросила змея: У каждого судьба своя! Но я-то знал, что так нельзя - Жить извиваясь и скользя. Велосипедист, Пригнувшийся к своей дрожащей раме, Несётся, как осенний пёстрый лист, Подхваченный вот этими ветрами; И девушка, которая в кино Играла чеховскую Анну, На перекрёстке встречена нежданно, Напоминает осень всё равно; В комиссионке рыжая лиса, Зелёно-красный жёлудь в светофоре — Всё подтверждает, что наступит вскоре Сентябрьский день.

И даже голоса, Которые стремительной весне Спешат пропеть хвалу свою простую, — И там и тут напоминают мне Про ту же осень Сытно-золотую. Как твое имя и отчество, Проектировщик избы, Чьею рукою набросана Скромная смета ее? С бревен состругано, стесано Славное имя твое!

Что же не врезал ты имени Хоть в завитушки резьбы? Разве я жду похвальбы: Вот вам изба, божий рай - и все! Что вам до наших имен? Скромничаешь, притворяешься, Зодчий забытых времен, Сруба творец пятистенного, Окон его слюдяных, Ты, предваривший Баженова, Братьев его Весниных!

И в ней Проставить только даты остается. Мрак поглощает дым и чад. С небес не вальсы и не марши, А лишь рапсодии звучат. И вдохновенье, торжествуя, Дойти стремится до вершин, И зренье через мостовую Сквозь землю видит на аршин. Как будто на рентгеноснимке, Все проступает. Даже те, Кто носят шапки-невидимки, Теперь заметны в темноте. И улицы, чья даль туманна, Полны машин, полны людей, И будто бы фата-моргана, Всплывают морды лошадей.

Да, с кротостью идут во взорах Конь за конем, конь за конем, Вот эти самые, которых Днем не отыщешь и с огнем. И движутся при лунном свете У всей вселенной на виду Огромнейшие фуры эти На каучуковом ходу. А в фурах что?

За возом воз - обоз громаден, У. В час ночи улицы пустые Еще полней, еще тесней. В час ночи истины простые Еще понятней и ясней. И даже листьев шелестенье Подобно истине самой, Что вот на свалку заблужденья Везут дорогою прямой. Везут, как трухлые поленья, Как барахло, как ржавый лом, Ошибочные представленья И кучи мнимых аксиом.

И старой мудрости не жалко! Грядущий день, давай пророчь, Какую кривду примет свалка Назавтра, в будущую ночь! Какие тягостные грузы Мы свалим в кладовую мглы! Какие разорвутся узы И перерубятся узлы! А все, что жить должно на свете, Чему пропасть не надлежит,- Само вернется на рассвете: Не выдержит, не улежит! Двадцатый век, с чего он начался? Мелели реки, и леса редели Но в сизые от дыма небеса Аэропланы ухитрились взвиться, И мгла не преградила им пути. И на земле сумели объявиться Те, кто решились этот мир спасти, Чтоб снова плодородной и сырою Измученная сделалась земля, И сутью государственного строя Не мнились бы ни штык и ни петля, И двери тюрем полетели с петель, И чтоб искусство не было мертво А ты не только этому свидетель — Свидетелями этого всего Пусть остаются ветхие бойницы И рыхлый камень вековечных стен,— Ты не свидетель!

Ты, как говорится, Виновник этих самых перемен. Ведь все ж не вихрь весенний иль осенний Бесповоротно пробудил умы,— Виновники великих потрясений И их творцы не кто-нибудь — а мы! Могу прочесть стихи про честь, Могу прочесть и про бесчестье - Любые вам могу прочесть я, Могу любые прокричать, Продекламировать вам грозно..

Вот только жалко, что в печать Они попали все же поздно. Я хочу, Чтоб крылось в слове Столько пламенного жара, Будто блещет капля крови, Тяжелей земного шара. Стремительно бегут Стрелки строго выверенных часиков — Часики и классики не лгут. Многое Порою не по сердцу нам, А ведь в силах бы из нас любой Взять бы да, как Добролюбов с Герценом, И поспорить хоть с самим собой.

Но к лицу ли Их ожесточенье нам? И любой, сомненьями томим, Нудно, точно Гончаров с Тургеневым, Препирается с собой самим. Тот ответил довольно находчиво: Всевышнему Тут и там купола золотят. И за это все боги простят! И однажды Ветер их понес Будто бы вокруг земного шара. Шел за годом год, И однажды в сумерках рассветных Почтальонша Мне конверт сует, Полный всяких вырезок газетных.

Снова он в моих руках, Результат трудов моих полночных, Но теперь на разных языках, В переводах, Пусть не очень точных. Ох, и черен Корень зла. Как он нелицеприятно Смотрит с круглого стола, Этот самый корень зла!

И опять колокола Бьют тревожно и набатно, И скорбей не подытожить, И отрава садит пятна На болящие тела. Неужели же обратно Закопают Корень зла?

Прошу тебя, не тяни. Но будут короче и дни. Все сроки Отныне короче И каждый намеченный путь. И даже пророкам, пророча, Не следует очень тянуть. И хватит Стоять на пороге. Медлительность — это порок, Рассказывай, что там в итоге, Выкладывай, что приберег! А лето, печь не топится Беда не велика, Беда не велика. И выверну карманы я, И выброшу в костер, Все бренное, обманное - Обрывки, клочья, сор.

И сам тут ринусь в пламень я, Но смерти не хочу, А попросту ногами я Весь пепел растопчу. Пусть вьется он и кружится, Пока не сгинет с глаз. Вот только б удосужиться, Собраться как-то раз. Троллейбус, Пререкаясь с проводами, Идет путем как будто вовсе новым, И как раскаты грома над садами, Несется дальний рокот по Садовым. И вот тогда С обрыва тротуара При разноцветном знаке светофора Возвышенность всего земного шара Внезапно открывается для взора. И светлая Высотная громада Всплывает над возвышенностью этой Воздушным камнем белого фасада, Как над чертою горизонта где-то.

Земного шара Выпуклость тугая Вздымается в упругости гудрона. Машины, это место огибая, Из полумрака смотрят удивленно. Кричит Пиявка на весу Высасывая кровь живую: Но разве мне закон такой Диктуют мудрые преданья! Ко всем охваченным тоской Сосёт мне сердце состраданье! Я пошел в Кружевной союз, попросил показать альбом, Говорил я, что разберусь без труда в узоре любом.

Сельсовет вижу я вдалеке. Белый свиток льняных чудес мы медлительно развернем. Это те иль не те кружева? И выходит она, свитой девушек окружена.

Кружева плету я снова. Вот он, свиток мой льняной. Я из сумрака лесного, молода, встаю весной. Я — на рассвете! Встретьте девицу-красу В Кружевецком сельсовете, в древнем северном лесу! Во многом еще несведущий, Но ясную цель преследующий, Моим оружьем орудующий, Откликнись, Товарищ Будущий! Но где же Ленин? Он на полках книжных. Но не стоять же целый век На постаментах неподвижных Ему во мгле библиотек! Поздний вечер манит Спокойно погрузиться в сны, Но Ленин вдруг в окно заглянет: Вот его квартира, Вот кабинет его в Кремле.

Там, где судьбы мира Вершат народы на земле! Он, расписной, Красней огней, Горелых пней чернее. Когда он чахнет, пахнет он пьянее И весь гораздо ярче, чем весной. И, ощущая солнце за спиной, Среди роскошества сижу на пне я И чувствую яснее и яснее, Какой за это платим мы ценой.

И листья кружатся, и пауки Аэронавствуют на паутинах, Но скоро-скоро, дни недалеки, Осины в лисье-рысьих палантинах Наденут меховые парики - Зима настанет в наших палестинах.

И медленно, почти незримо, По Истре проплывает мимо Не только муть, солома, тина, Но цвет люпина, зерна тмина И побуревшая от дыма Неопалимая купина Из Нового Иерусалима.

И, как из Ветхого завета, Поблескивают зарницы, Напоминая издалека Про старого Илью-пророка, Который не на колеснице Носился, а на самолетах. В своих трудах, в своих заботах Там, на верховьях, жил он где-то. Струисты Воды старой Истры. На берегу клочок газеты Шуршит, кто жив, а кто скончался. А берега ее холмисты, И бродят, как анахореты, По ним поэты.

И в заводях из малахита, Где водорослей волокита Не унимается все лето, Зияют ржавые канистры. Реют пчелы-недотроги, Величаво карауля Привлекательные ульи, Чтобы всякие тревоги Потонули в мерном гуле, Как набаты тонут в благовесте, И в июне, И в июле, И в особенности В августе. И вдруг Они осатанели И, изменив свою окраску, Пустились в пляску, колдовские.

И если в глаз попало — трешь и трешь И пальцами, и даже кулаками, Но кажется, что маленькую ложь Не вынуть и обеими руками. Крупицы лжи щекочут, колют, жгут, Слеза всё пуще застилает око. Ведь нам лгуны для этого и лгут, Чтоб видеть не умели мы далеко.

Но выход есть и в случае таком: И, за ресничку подымая веко, Вдруг поддевает смелым языком Всё это человек у человека. И докторов напрасно не тревожь, А знай: Затопило её море, Под землёй погребена, Ураганом сметена? Кто ответит — где она, Легендарная страна Старых сказок — Лукоморье? Это я отвечу вам: Побывал мой пращур там, Где лукой заходят в море Горы хладные. У скал Лукоморье он искал — Волшебную эту местность, Страну великих сокровищ, Где безмерна людская честность, Но немало див и чудовищ.

Сказка, здесь над былью властвуй! Различить вас не берусь. Ветер северный, могуч, гонит тучи снеговые, — У них выи меховые. Белки валятся живые, Соболя летят седые из косматых этих туч Прямо в тундру, за Урал. Там мой пращур их и брал. Мол, к нашим дырявым овчинам Пришьём драгоценны заплатки И сбудем заморским купчинам Мы красного меха в достатке.

Он в лохмотьях шел тайгою. Но свела его судьба с мудрой бабою-ягою, То есть с женщиной в яге — в тёплой северной одежде Я о встрече той в тайге вспоминаю и в надежде, Что этнографы прочтут и обдумать им придётся Всё изложенное тут. Шуба женская зовётся Там, на севере, ягой. Зря,— говорит,— не броди ты! Женю я тебя на внучке, Возьмет в золотые ручки.

Золотым копьём блистая, Поджидала вас, бродяг, дева-идол золотая. Сторожила берега Мангазеи и Обдорья, Неприступна и строга, охраняла Лукоморье. Злата шкура на плечах, Золотой огонь в очах, — Грейся, пращур, в тех лучах! В губы не целовала, Мерзлую рыбу давала, О чём она толковала?

Ты остался, пращур, там? К волшебным воротам За тобою по пятам Шёл Куракин со стрельцами, Со стрельцами да с писцами за тобою по пятам. Шли не с чистыми сердцами к Лукоморским воротам. И закрылись ворота, и в туман укрылись горы, Схоронилася в Обдоры дева-идол золота. И волны гремели на взморье, И ветры над камнем шумели: Исчезло, ушло Лукоморье, — Хранить вы его не сумели! Не участвую я в споре Тех учёных, что давно потеряли Лукоморье На страницах старых книг, в незаписанном фольклоре.

Где север дик, Где сполоха ал язык, — Там и будет Лукоморье! Там, у дальних берегов, где гремят морские воды, Где восстали из снегов возрождённые народы, — Лукоморье там моё! Там стоит она, богата, Опираясь на копьё, а быть может, на ружьё, Молодая дева Злата. Я не знаю, кто она — Инженер или пастушка, Но далёкая избушка, что за ёлками видна, Снова сказками полна.

Если надо — ходят в ногу, Устают, недоедают, Но уж если взрыв за взрывом,— Этот ад надоедает Даже самым терпеливым. И тогда творцов насилья Люди смешивают с пылью, Сбрасывают их со счета. Не по людям их работа! Люди, В общем, Мало верят В заклинанья, в пентограммы, А своею меркой мерят На фунты и килограммы, И на ярды, и на метры. Счет иной еще не начат. Люди, В общем, Незаметны, Но довольно много значат! Это теперь я в книжках читаю про Мартынов день и присущий ему обряд! Вот что могу я сказать про Мартынов день!

Между домами старыми, Между заборами бурыми, Меж скрипучими тротуарами Бронемашина движется. Душки трепещут за шторами,— Пушки стоят на платформе, Смотрит упорными взорами Славный шофер — Революция. Руки у ней в бензине, Пальцы у ней в керосине, А глаза у ней синие-синие, Синие, как у России. Вот какое чудо ты невесть откуда Вздумала достать. До того он велик, Что иные писатели книг, Испытав бесконечный испуг, Уверяли, что мир только миг, Лишь мгновение, полное мук, И оно обрывается вдруг, Ибо жизни неведома цель.

А иные владельцы земель Объявили, что мир — это пир. Заявили, что мир — это жир, Легший складками по животу. Да еще, чтоб смирить нищету, Разъяснили, что мир — это мор; Что, число бедняков сократив, На земле и покой и простор Обеспечат холера и тиф, Ибо мир вообще — это тир Для пальбы по мишени живой На арене войны мировой.

Но таков ли действительно мир? Могучее существо Не вместится в солдатский мундир, Надеваемый на него. Мир, извечный дробитель цепей, Рвет застежки любых портупей, Ибо сила его велика! Привезенные издалека Танки, булькнув, идут ко дну, Потому что людская рука В море с мола столкнула войну. Люди мира и счастья хотят. И когда на добычу летят Двойники отплясавших в петле, Человек предает их земле.

Человек предает их земле! Ну, хорошо, я сделаю усилие И напишу я белые стихи! И кажется, что я блуждаю вне Мне опостылевшего мира рифм, Но и на белоснежной целине Рифм костяки мерцают при луне: Мне кажется, что я воскрес Я жил. Три тысячи пудов я весил С корнями вырывал я лес.

Рукой тянулся до небес. Садясь, ломал я спинки кресел. И вот воскрес Нормальный рост, нормальный вес Я стал как все. Я добр, я весел. Я не ломаю спинки кресел И все-таки я Геркулес. У нас, Поэты, Мысль Недостаточно Остра! Город был как ночью. Из недр метро, как будто из вулканов, Людских дыханий вырывались клочья И исчезали, ввысь бесследно канув. И все ж на стужу было не похоже: Никто ничто не проклинал сквозь зубы, Ни у кого озноб не шел по коже, Сквозь снежный блеск, бушуя, плыли шубы.

Конечно, в звонкое от зноя, Давно уже родившееся где-то Пшеничное, ржаное и льняное, Как белый хлопок, взрывчатое лето. Казалось, это видят даже дети: С серпом, силком и рыболовной сетью То лето, величайшее на свете, В цветы одето посреди столетья! То лето — как великая победа, И суховеи отошли в преданья, И пьют росу из тракторного следа Какие-то крылатые созданья.

И неохота ни большим, ни малым Пренебрегать цветами полевыми, И зной дневной скреплен закатом алым С теплейшими ночами грозовыми. Ведь нет сильнее этого желанья, Мечта такая — сколько красоты в ней, Что зимние студеные дыханья Вернутся в мир в обличьи чистых ливней! Вот что хотелось увидать воочью. И было надо настоять на этом. Город был как ночью, Как ночью перед ветреным рассветом. Из подполья в поднебесье Она летит.

На то она и песня. А где должна проснуться, Чтоб с нашим слухом вновь соприкоснуться? Довольно трудно разобраться в этом, Любое чудо нам теперь не в диво. Судите сами, будет ли ответом Вот эта повесть, но она — правдива.

Там, Где недавно Низились обрывы, Поросшие крапивой с лебедою, Высотных зданий ясные массивы Восстали над шлюзованной водою.

Вы Золотым Рожком его зовете, И это тоже что-нибудь да значит. Бил колокол на колокольне ближней, Пел колокол на колокольне дальней, И мостовая стлалась всё булыжней, И звон трамвая длился всё печальней. И вот тогда, На отдаленном рынке, Среди капрона, и мехов, и шелка, Непроизвольно спрыгнула с пластинки Шальная патефонная иголка. И на соседней полке антиквара Меж дерзко позолоченною рамой И медным привиденьем самовара Вдруг объявился Ящик этот самый.

Он был настольный, По очертаниям — прямоугольный, На ощупь — глуховато мелодичный, А по происхожденью — заграничный. Скорей всего он свет увидел в Вене, Тому назад столетие, пожалуй. И если так — какое откровенье Подарит слуху механизм усталый? Чугунный валик, вдруг он искалечит, Переиначит Шуберта и Баха, А может быть, заплачет, защебечет Какая-нибудь цюрихская птаха, А может быть, нехитрое фанданго С простосердечностью добрососедской Какая-нибудь спляшет иностранка, Как подобало в слободе немецкой, Здесь, в слободе исчезнувшей вот этой, Чей быт изжит и чье названье стерто.

Но рынок крив, как набекрень одетый Косой треух над буклями Лефорта. И в этот самый миг На повороте Рванул трамвай, Да так рванул он звонко, Что вдруг очнулась вся комиссионка, И дрогнул ящик в ржавой позолоте, И, зашатавшись, встал он на прилавке На все четыре выгнутые лапки, И что-то в глубине зашевелилось, Зарокотало и определилось, Заговорило тусклое железо Сквозь ржавчину, где стерта позолота. Никакого полонеза, Ни менуэта даже, ни гавота И никаких симфоний и рапсодий, А громко так, что дрогнула посуда,— Поверите ли?

А человек не оглянулся даже, Как будто не заметил он меня. И я ему был очень благодарен. Воистину была мне дорога Его рассеянность. Ведь я не барин, И он мне тоже вовсе не слуга, И нечего, тревожась и тревожа, Друг дружку щупать с ног до головы, Хоть и диктует разум наш, что все же Еще полезна бдительность, увы!

По железным дорогам страны День и ночь поезда их везли. Гимнастерки их были в пыли И от пота еще солоны В эти дни бесконечной весны. Возвращались солдаты с войны. И прошли по Москве, точно сны,— Были жарки они и хмельны, Были парки цветами полны. В Зоопарке трубили слоны,— Возвращались солдаты с войны! Возвращались домой старики И совсем молодые отцы — Москвичи, ленинградцы, донцы Возвращались сибиряки — И охотники, и рыбаки, И водители сложных машин, И властители мирных долин,— Возвращался народ-исполин Я силищей такой могучею Не помышляю обладать, Чтоб жгучим зноем, тёмной тучею Твою нарушить благодать.

Ты это знала и тогда ещё, В начале ветреного дня, И не тверди мне убеждающе, Что это всё из-за меня! Ручеек пересох, Только в русле его Серебрится Песок. Но И в пепле еще Естество не мертво. Не хочешь трогать старой раны? Слов подходящих не найдешь?.. Ну вот, он и пырнул с размаху, Но шкуру этим не спасешь,— Сам стал он вскоре кучкой праха. Цена ему, конечно, грош. Но ведь жива его вдова, Да выросли теперь и дети.

Что ж им вредить? Пусть думают, что их отец Достоин рая, а не ада. Невинных разбивать сердец Без надобности не надо. Да эти раны бередить, Бывает, и себе дороже. Столетье можно погодить, Пусть правда выяснится позже! И он потрогал шрам на коже, Шрам этот тонок был, как нить. Выл я в горном коридоре, На степном ревел просторе, И теперь, рождённый в тундре, Я бушую в теплом море.

Так, принявши облик бури, Мы летим. Пора настала, Чтоб о нас иное море Днем и ночью грохотало. Ты этому не верь! И ей всю ночь не спится. И зреет на земле Очередное чудо. Предугадать его Имеешь полномочья. Быть может, оттого Тебе не спится Ночью! И шубы мечутся смятенно Во всевозможных раздевальнях, Как будто бы уже на теле И душно стало им и тяжко, И будто бы они вспотели, Устав метаться нараспашку.

Они вспотели, а не люди, И думают, что хорошо бы, По некоторым данным судя, Теперь на отдых, в гардеробы. О, в эту ночь перед весною Давно пора желаньям сбыться - Он близок, день, когда от зноя Весь мир в иное превратится. Час близок бабочке носиться И птице вольно изливаться, Жуку - жужжать, червю - копаться, А человеку - искупаться! Где—то там, на страшной вышине, Спят кратеры и цирки на Луне. А на Земле, конечно, тоже спят.

Да, многие разделись и легли, Объяты негой с головы до пят. Но на обратной стороне земли, Где ровно в полночь полдень на часах, Под раскаленным солнцем в небесах Бушует день в жарище и в пыли.

И стоит передвинуть рычажок, Чтоб ветер нескончаемого дня Из сумрака нахлынул и ожег Меня! И безвозвратно истекла Секунда—ночь, пахуча и тепла, Как пепел дня, сгоревшего дотла. Спят, конечно, мертвые тела, Да в гулких урнах жирная зола, Да где—то на огромной вышине Спят кратеры и цирки на Луне, А все земные кратеры кипят!

Что Творится Там, за шторой, Той вот самой, за которой В мученические позы В мутных вазах встали розы? Чем же Тут могу помочь я? Можеть быть, вот этой ночью На балкон пробраться снизу По железу, По карнизу Цепко, с выступа на выступ, Взять и пыль И хмель На приступ, У окошка очутиться, Стукнуть, будто клювом птица, Чтоб окно ты распахнула. Ты бы встала И взглянула - Что за птаха залетела? Ничего не разглядела, У окна бы постояла, А закрыть не - захотела. И не надо, И не трогай, И напрасно закрывала: Я иду своей дорогой Как ни в чем и не бывало!

Кончились летние отпуска, Значит — пора, не жалей. Вот и зима Не весьма жестока, Прошлой нисколько не злей. За щеку только щипнула слегка: Нет, Я пойду Подстрелю беляка Белого снега белей.